Штурм Измаила

Автор: Maks Сен 7, 2020

Взятие Измаила по праву считается одной из самых блестящих побед великого полководца Александра Суворова. Но эта битва была и одним из самых страшных сражений своего времени.

«Крепость без слабых мест»

В декабре 1790 года страны Европы облетело шокирующее известие: «Русские войска штурмом взяли Измаил!»

Враждебные России европейские столицы — Берлин и Лондон — погрузились в тягостное недоумение. Английские лорды удивленно покачивали головами, словно не веря своим ушам. Имя Александра Суворова впервые тогда сделалось известным Европе. Прежде об этом русском полководце почти не говорили — обычный успешный генерал, каких много. Он воюет с турками — и воюет неплохо. Но этого мало, чтобы стать европейской знаменитостью. Штурм Измаила резко выделил Суворова из безвестной массы русских — и не только русских — генералов.

Что же такого особенного было во взятии этой — сравнительно небольшой — крепости на Дунае? Почему весть об этом событии шокировала Европу?


И в Берлине, и в Лондоне, и в Петербурге было чему удивляться. Не своими стенами был страшен Измаил, а укрытой за этими стенами турецкой армией (30 тысяч человек). Суворов располагал войсками сходной численности (30-35 тысяч).

Военная наука XVIII века считала, что главный залог успеха всякого штурма — это внушительное численное превосходство осаждающих. Но тут такого превосходства не было и в помине. Еще более впечатляло то, что с часа прибытия Суворова под стены Измаила до момента, когда крепость превратилась в груду дымящихся развалин, прошло менее 10 дней.

В XVII веке крепости, подобные измаильской, осаждали годами. В XVIII веке счет пошел на месяцы. Но чтобы взять крепость с сильнейшим гарнизоном чуть ли не за неделю — такого еще не бывало!

Подведем итог. Суворов в рекордные 10 дней взял крепость с находящейся в ней турецкой армией. Причем крепость была прилично укреплена: стены Измаила возводили иностранные специалисты — французский инженер Лафитт-Клаве и немец Рихтер.

«Крепость без слабых мест», — охарактеризует ее Суворов. А много позже добавит: «На штурм такой крепости можно решиться только раз в жизни». И Суворов решился.

К тому моменту, как Суворов прибыл под стены Измаила, уже третий год шла Русско-турецкая война. Русские одержали немало побед, но турки продолжали упорствовать. Нужна была такая победа, которая заставила бы противника сесть за стол переговоров.

К концу 1790 года взоры политиков в европейских столицах оказались прикованы к Измаилу — последнему оплоту османов в устье Дуная. Главнокомандующий русской армией — Григорий Потемкин — дал приказ своим генералам: «Взять крепость!»

Генералы подошли к стенам Измаила — и ужаснулись. Потоптавшись какое-то время около неприступной цитадели, они созвали военный совет и решили: надо отступать.

Но Потемкин предвидел такой поворот событий. Он понимал, что «обычным» генералам такая задача не по плечу. Нужен был генерал «необычный». И еще не зная о решении военного совета, Потемкин послал за тем единственным, кто был способен сделать невозможное, — за Суворовым.

Шутка вместо ультиматума?

2 декабря 1790 года дозорные на башнях Измаила увидели, как к русскому лагерю прискакали два всадника. Турки не придали этому никакого значения. А между тем именно в этот момент начался отсчет последних дней жизни защитников Измаила.

Двумя всадниками были Суворов и его ординарец. В кармане русский генерал вез грозный рескрипт Потемкина: принять командование над войсками и взять, наконец, эту проклятую дунайскую крепость.

Прибытие Суворова произвело поистине магический эффект. Очарование суворовской харизмы было беспредельным. Слава о его непобедимости — незыблемой. Русская армия словно переродилась. Солдаты и офицеры, еще вчера столь нерешительные, стали лихорадочно готовиться к штурму. В успехе уже никто не сомневался.

Целую неделю Александр Васильевич лично тренировал полки. Но долго тянуть было некогда. Получив отказ турецкого сераскира (командующего) от почетной капитуляции, Суворов стал планировать штурм. В связи с этим стоит развеять широко растиражированную легенду, будто Суворов отправил коменданту турецкой крепости этакий шутливый ультиматум: «24 часа на размышление — воля, первый выстрел — уже неволя, штурм — смерть». Записка с такими словами действительно была написана (она сохранилась). Но Суворов даже и не думал о том, чтобы отправлять туркам свою очередную остроту. Это была исключительно шутка для своих.

Военно-этические стандарты XVIII века не допускали неуважительного обращения с противником. А эта шутливая суворовская записка была бы однозначно расценена как проявление вопиющего неуважения. Ни о какой капитуляции в таком случае не могло быть и речи.

А высокопарный ответ турецкого сераскира («Скорее небо упадет на землю и Дунай потечет вспять, чем сдастся Измаил») уже целиком относится к области вымыслов. Никаких подтверждений этому нет.

Исповедь перед боем

Штурм был назначен на раннее утро 11 декабря 1790 года. Все понимали, что бой будет безжалостным.

Турки, защищавшие крепость, были смертниками. Большую часть турецкой армии составляли гарнизоны крепостей, ранее уже сдавшихся русским. При почетной капитуляции гарнизоны получали право покинуть свои города. Так и сделали турецкие защитники Хотина, Бендер, Аккермана, Килии. Все эти «капитулянты» собрались теперь в Измаиле.

Но турецкого султана такой ход войны не устраивал. В Измаил пришла депеша из Стамбула: больше никаких капитуляций! Всякий, кто капитулирует, будет казнен. Всякий, кто сдастся в плен, а потом каким-то образом вновь попадет в руки служителей султана, тоже будет казнен. У защитников Измаила был только один путь — умереть, но отстоять цитадель.

Но ведь и у Суворова был категоричный приказ: взять Измаил любой ценой. Неудачи ему бы не простили. Получалось, что под Измаилом вопрос ставился ребром: или мы — вас, или вы — нас.

В турецком лагере, конечно, узнали, что им теперь противостоит сам Суворов. А туркам — в отличие от европейцев — имя Суворова говорило о многом.

В Измаиле было известно, что штурм состоится со дня на день — об этом сообщили несколько дезертиров из русского лагеря (потом, в ходе штурма, эти дезертиры будут безжалостно казнены своими недавними сослуживцами).

Воины султана полировали сабли и кинжалы и готовились отправиться в рай к обольстительным гуриям. Русские солдаты накануне штурма исповедались и переоделись в чистые рубахи. И вот в пять часов утра 11 декабря 1790 года битва началась.

Русские войска двинулись на приступ. Суворов намеренно начал штурм еще затемно. Он предвидел, что схватка растянется на многие часы, и хотел иметь в своем распоряжении как можно больше времени.

Суворов разделил русские части на три отряда. Каждый отряд, в свою очередь, состоял из трех колонн. Эти девять суворовских колонн охватили крепость со всех сторон.

У стен Измаила закипела жаркая битва…

Подвиг генерала Кутузова

Солдаты и казаки пробирались сквозь заполненные ледяной водой рвы, приставляли лестницы к стенам и карабкались наверх. Офицеры лезли первыми, увлекая за собой солдат. И первыми же гибли, изрубленные турецкими ятаганами.

Три часа шла схватка у стен и на стенах. Русские колонны потеряли треть своего «списочного состава». А некоторые — даже две трети. Кстати, одной из штурмующих колонн командовал генерал Михаил Кутузов, будущий победитель Наполеона. Его солдаты уже взошли на бастион, когда свежее турецкое подкрепление сбросило их обратно в ров.

Кутузов хотел отступать, о чем оповестил командующего. Суворов прислал ему ответ: «Я уже донес в Петербург о покорении Измаила. А Кутузова назначаю измаильским комендантом». Михаил Илларионович собрался с духом, повел солдат в атаку и вновь овладел бастионом.

После битвы Кутузов спросил у Суворова: как же тот мог сообщать в Петербург о победе, когда все еще было очень даже неясно? «Это было бы уже неважно, — ответил Суворов. — Если бы мы не взяли Измаил, Суворов умер бы под его стенами. Как и Кутузов». Так высоки были ставки в тот день.

К 8 утра сопротивление турок на стенах и бастионах крепости удалось преодолеть. Вся укрепленная линия Измаила была в русских руках. Теперь пришла очередь боев непосредственно в городе.

Русские колонны с разных сторон двинулись вглубь горящего города (он был подожжен яростной русской бомбардировкой). Над Измаилом стоял дикий рев. Русские кричали «Ура!», турки кричали «Аллах акбар!», женщины и дети — просто кричали. Картину апокалипсиса дополняли тысячи лошадей, которые вырвались из горящих конюшен и в безумии носились по всему городу.

Каждый дом приходилось брать с боем. Взаимное ожесточение достигло крайнего предела. Перед штурмом Суворов распорядился: «Обезоруженных, а паче того женщин и детей, отнюдь не лишать жизни». Но никто из русских солдат уже не помнил об этом приказе.

Участник штурма — французский офицер на русской службе Луи Александр де Ланжерон — писал, что в тот день «ни князь Потемкин, ни сама императрица не могли бы всей своей властью спасти жизнь хотя бы одному турку».

Голова на ноге

Штурм ИзмаилаНа улицах города происходили жуткие сцены. Израненный янычар, которого все посчитали мертвым, внезапно приподнялся и вцепился зубами в пятку (точнее — в ахиллово сухожилие) проходящего мимо русского офицера. Даже удар сабли, отсекший голову турку, не сразу ослабил эту смертельную хватку. Долго еще можно было наблюдать удивительную картину: хромающего офицера, на ноге которого болталась отрубленная голова.

Еще один участник штурма — молодой герцог Арман-Эммануэль де Ришельё (тот самый, памятник которому стоит в Одессе) — выбежал на площадь и увидел, как по груде мертвых тел бежит 10-летняя девочка-турчанка, за которой гонятся два казака, стремясь ее изрубить. Аксельбанты офицера в те часы не значили практически ничего. Герцогу де Ришельё удалось вырвать из рук казаков их добычу, лишь обнажив шпагу и приставив ее к горлу одного из преследователей. Ришельё отнес девочку к ближайшему русскому биваку. После боя он пытался отыскать ее, но безуспешно.

Крайне ошибочно представлять турецких воинов так, как их представляли в советском кинематографе или в развлекательных исторических романах. Турки вовсе не были «беспорядочной азиатской ордой», разбегавшейся при первом же русском «молодецком натиске». Турки были серьезным противником — и они дорого продавали свои жизни.

Турецкие и русские тела устилали улицы города («Как осенью опавшая листва», — скажет английский поэт Байрон, посвятивший штурму Измаила седьмую песнь поэмы «Дон Жуан»). Но битва уже клонилась к концу. Сам турецкий командующий — сераскир Мехмет-паша — вместе со своими телохранителями был изрублен на центральной площади. Организованной обороны больше не существовало. Остались лишь разрозненные очаги сопротивления, безжалостно уничтожавшиеся суворовскими солдатами.

Ярость штурмующих хлестала через край. «А чего можно ожидать от разъяренного, взбешенного солдатства! — меланхолично вспоминал позднее участник штурма, генерал (а в 1790 году еще майор) Иван фон Клуген. — Грабеж, насилия, убийства оканчивали всегда победу. Признаюсь, я сам тогда не постигал, чтоб могло быть иначе». Суворов в тот день был велик — и ужасен. Он показал себя полководцем воистину наполеоновского калибра. Через несколько лет генерал Бонапарт напишет своей жене из далекого Египта (по поводу очередной победы): «Это была превосходная битва — из всей неприятельской армии не уцелел ни один человек». Под такими словами мог бы подписаться и Суворов.

Лорд Байрон так отзовется о герое, сокрушившем Измаил: «Суворов в этот день превосходил Тимура и, пожалуй, Чингисхана».

«Век не увижу такого дела»

Измаильская победа была действительно превосходной. Из вражеской армии почти никто не уцелел. В плен взяли лишь 7 тысяч человек — в основном мирных жителей Измаила. А остальные… Об остальных написал Ланжерон: «На улицах валяются 38 тысяч трупов всех возрастов и обоего пола, изрубленных:, окровавленных, утопающих в грязи, которая стала красной, смешавшись с кровью».

Мертвецов просто скидывали в Дунай — на погребения не было ни сил, ни времени. Но даже при таком «рационализаторском», подходе на расчистку города понадобилось шесть дней.

Чем же была измаильская победа? Да, она приблизила заключение Ясского мира с Турцией, по которому Новороссия приросла междуречьем от Буга до Днестра. Да, европейские злопыхатели были посрамлены и унижены. Да, сейчас это День воинской славы (парадоксальным образом он отмечается не 22, а 24 декабря: забавная ошибка чиновников, не сумевших правильно пересчитать старый стиль в новый). Но для участников легендарного сражения главное было совсем в другом. И французы Ланжерон и Ришельё, и прибалтийский немец фон Клуген, и русский Кутузов, и десятки других участников штурма проживут насыщенную жизнь. Но и в старости, уже пройдя через грандиозные баталии Наполеоновских войн, они будут вспоминать Измаил как самое страшное сражение, в котором им доводилось побывать.

«Век не увижу такого дела, волосы дыбом становятся», — напишет Кутузов жене на следующий день после штурма Измаила. И это — схожее с кутузовским — впечатление от измаильской «мясорубки» не заслонят в памяти очевидцев ни Чертов мост, ни Аустерлиц, ни даже Бородино.

«Беспримерной в истории резней» назовет штурм Измаила герцог де Ришельё в своих «Мемуарах». Его соотечественник Ланжерон и через 30 лет будет с содроганием рассказывать, как шел по щиколотку в кровавой измаильской грязи.

«В жизни моей я был два раза в аду, — воскликнет старик фон Клуген, — на штурме Измаила и на штурме Праги. Страшно вспомнить!»

«Страшно вспомнить». В этих двух словах — вся суть воспоминаний участников штурма Измаила. Но не страх ли — лучшее доказательство подлинного величия? Ведь только истинно великое событие может быть страшным.

Марат КУРАМШИН



, , , , , , ,   Рубрика: Главное сражение

Предыдущая
⇐ ⇐
⇐ ⇐



Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

SQL запросов:47. Время генерации:0,227 сек. Потребление памяти:8.14 mb