К сожалению, браки не всегда бывают счастливыми. Иногда они заканчиваются разводом. Сегодня развод — это относительно простая бюрократическая процедура. А как было раньше?

ИЗМЕНА ПРИ СВИДЕТЕЛЯХ

Мы не знаем, как супруги разводились в дохристианской Руси. Но можно предположить, что разводы тогда были не редкостью. Во всяком случае, даже после принятия христианства власть и церковь вынуждены были с ними мириться и законодательно их регулировать.

Первым из известных нам нормативных актов, которым регламентировалась семейная жизнь человека на Руси, был «Устав князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных». Устав передавал семейные вопросы в ведение церкви. Однако проблему развода Владимир Святой практически обошел стороной. Зато ее подробно рассмотрел его сын Ярослав в «Уставе князя Ярослава о церковных судах».

Интересно, что этот документ различал венчанный брак и невенчанный. И тот и другой брак «Устав Ярослава» дозволял расторгать, но не бесплатно. Расторжение невенчанного брака стоило шесть гривен, венчанного — двенадцать гривен. Это в случае развода по взаимному согласию. А если муж самовольно покидал жену, он уплачивал штраф, половина которого шла церкви, а другая половина — жене «за сором» (за срам).

«Устав Ярослава» не позволял мужьям разводиться с женами, которых «поразил лихой недуг», то есть с тяжелобольными. Также мужьям воспрещалось оставлять жен, изобличенных в чародействе, ворожбе и изготовлении зелий, — их надлежало перевоспитывать. Зато разрешалось и даже поощрялось разводиться с женами, которые изменили мужу, покушались на его убийство или обокрали его.

В общем, муж имел право на развод за провинности жены, а вот жена права на развод была лишена.

Получше обстояло дело с правами женщин в Новгороде. Там женщина могла расторгнуть брак, «аще муж не лазит на жену свою». Проще говоря, не исполняет супружеский долг. Если супруг пропивал или крал имущество жены, это тоже считалось причиной для развода. А образцом новгородского либерализма была формулировка: «Если будет очень худо, так, что муж не сможет жить с женой, а жена с мужем». Говоря современным языком, развод допускался, если супруги не сошлись характерами.

Правда, вступить в новый брак разведенная женщина могла не сразу — на три года на нее накладывалась епитимья. Тем не менее новгородцы, как мы видим, отличались завидной по тем временам широтой взглядов. В Московской Руси бракоразводные дела по-прежнему оставались в ведении церкви. Правом на развод нередко пользовались московские великие князья и цари. Так, например, Симеон Гордый отослал свою вторую жену — Евпраксию Федоровну — обратно к ее отцу. Князь уверял, что на супругу навели порчу. Это, впрочем, не помешало Евпраксии вступить в новый брак и родить четверых сыновей. В новый брак вступил и Симеон Гордый.

Василий III отправил в монастырь Соломонию Сабурову и женился во второй раз на Елене Глинской. От этого барка родился Иван Грозный, который вообще умудрился жениться то ли шесть, то ли семь раз.

Первый брак Петра I тоже оказался не слишком удачным. Вернувшись из Великого посольства, царь заточил жену — Евдокию Лопухину в монастырь.

Петр I реформировал Россию по европейскому образцу. Казалось бы, брачное законодательство должно было стать более либеральным. Ничего подобного! Царь-реформатор даже ужесточил порядки — он отменил возможность развода по взаимному согласию.

Теперь расторгнуть неугодный брак можно было лишь в следующих случаях: доказанное прелюбодеяние одного из супругов; безвестное отсутствие одного из супругов в течение пяти лет; добрачная неспособность к исполнению супружеского долга; уголовное наказание одного из супругов, сопряженное с утратой всех прав состояния (как правило, это каторга или ссылка в Сибирь).

Тут возникали большие сложности. Пропажу супруга, например, требовалось подтвердить справками из всех губернских и областных присутствий империи. Понятно, что это было фактически нереально. Что касается «неспособности к исполнение супружеского долга», то здесь имелись две закавыки. Во-первых, под ней подразумевалась исключительно половая дисфункция, т.е. импотенция. А паралич и другие тяжкие недуги веским аргументом не признавались. Во-вторых, неспособность должна была иметься на момент вступления в брак, а ходатайствовать о разводе разрешалось не раньше чем через три года после бракосочетания. При этом факт импотенции устанавливал государственный врач, ранее не знакомый с обследуемым и понятия не имевший, в какое время возникла эта проблема. Ясное дело, что доказать что-либо в таком случае не представлялось возможным.

Поэтому чаще всего причиной развода становилось прелюбодеяние. Но и здесь имелось множество сложностей. Для доказательства прелюбодеяния требовались как минимум два свидетеля, заставших одного из супругов «на месте преступления».

Понятно, что супружеские измены, как правило, происходят без свидетелей. Поэтому желающие развестись обычно пользовались услугами лжесвидетелей, которым за лжесвидетельство платили деньги.

ОДИН НА ТЫСЯЧУ

Неудивительно, что разводов в России фиксировалось крайне мало, хотя их число неуклонно росло. В 1840 году во всей стране было зарегистрировано всего 198 разводов, в 1880-м — 920, в 1890-м — 942. В 1897 году на тысячу женатых мужчин приходился лишь один разведенный. Неспроста народ придумал пословицу: «Женитьба есть, а разженитьбы нет».

Однако, если есть запрет, то найдутся и лазейки для его обхода. Среди крестьян, например, получили хождение так называемые «разводные письма», в которых супруги разрешали друг другу жить, как им хочется, и даже вступать в новый брак. Такие письма, конечно, не имели юридической силы, а заключенные после них браки не признавались ни властью, ни церковью. Но все-таки кое-какая видимость приличий соблюдалась.

Удивительно, но «разводные письма» иногда составлялись местными священниками. В 1730 году Синод пригрозил таким священнослужителям штрафом и лишением сана.

Учитывая сложность процедуры развода, аристократы иногда обращались не к церковным властям, а напрямую к монархам. А бывало, что и сами монархи вмешивались в дела своих подданных. К примеру, не особо удачным оказался брак любимца Петра I и первого генерал-прокурора Павла Ягужинского. Он обвинял свою супругу Анну Хитрову в «непотребном образе жизни», но на развод подавать не решался.

Тогда Петр I объявил, что «дурное супружество противно воле Божьей». В итоге Анну насильно отправили в монастырь, а Ягужинский вскоре вступил в новый брак. Как видим, в семейном плане генерал-прокурор повторил путь самого Петра I.

Указ императрицы Елизаветы Петровны 1744 года закрепил за правящими монархами право разбирать дела о разводах «знатных персон». Но такие дела, как правило, рассматривались годами, и лишь ничтожная их часть в итоге удовлетворялась.

Чаще всего надоевшие друг другу супруги просто начинали жить отдельно, формально оставаясь мужем и женой. Правда, это не позволяло заключить новый брак.

На закате империи бракоразводное законодательство оставалось по-прежнему строгим, но административный ресурс и деньги позволяли обходить любые преграды. Скажем, Сергей Витте дважды был женат на разведенных женщинах. Развода он добивался, фактически выкупая их у мужей.

В те времена такое не приветствовалось. Витте даже пришлось подать в отставку, но Александр III ее не принял.

В начале XX века много шума наделала женитьба генерала Владимира Сухомлинова на Екатерине Бутович. Проблема заключалась в том, что у госпожи Бутович имелся муж — господин Бутович. И он не давал развода. Бракоразводный процесс тянулся пять лет, Бутович уверял, что Сухомлинов неоднократно ему угрожал и всячески использовал свое служебное положение.

В конечном счете Бутовича обвинили в прелюбодеянии и развели с женой, на которой тут же женился Сухомлинов. Нравы были уже таковы, что эта скандальная история не помешала Николаю II назначить генерала Сухомлинова военным министром.

А после Октябрьской революции, в декабре 1917 года, был принят декрет «О расторжении брака». Теперь бракоразводными делами вместо церкви стали заниматься местные суды. В 1920-е годы процедура развода еще более упростилась. Результат не замедлил сказаться: в 1928 году на пять браков приходилось 4 развода.

Дмитрий Овчинников